chitatel2008 (chitatel2008) wrote,
chitatel2008
chitatel2008

Categories:

Воспоминания отца. Война -9

Кинель-Черкассы – 3ий этап жизни в эвакуации (18 мая 1942 г.- 15 августа 1945 г.)


1. Приезд в Кинель-Черкассы. Встреча с родственниками
2. Мы живем вместе с Катей на частной квартире
3. Работа мамы и Риты на валяльно-войлочной фабрике
4. Решение о моем поступлении в сельскохозяйственный техникум
5. Заготовка дров и другие работы
6. Драка из-за хлеба
7. Работа в колхозе




1. Приезд в в Кинель-Черкассы. Встреча с родственниками

В конце мая 1942г. закончился наш переезд из Средней Азии. Мы приехали на станцию К-Черкассы Куйбышевской области. Начинался 3й этап нашей жизни. Сошли с поезда и остановились на перроне. На станции нас никто не встречал. Телеграмму мы заранее не давали. Во-первых, мы не знали точно, когда приедем, и во-вторых, в то время не принято было давать телеграммы. Вошли в здание станции, которое представляло собой небольшое одноэтажное сооружение с маленьким залом ожидания для пассажиров. В зале стояло всего две или три скамейки и сюда же выходило окошечко кассира, в котором продавались и распространялись билеты.
От станции до центра села К-Черкассы было около 3х километров. У нас был адрес дома, где жили тетя Лиза и Катя. Немного отдохнув и узнав как идти в село, мы взяли свое небогатое имущество и пошли пешком в село. Вначале, рядом со станцией по обеим сторонам улицы стояли небольшие деревянные дома и тянулись огороды. Зачем дома кончились и пошли поля с посевами картошки, свеклы, проса. У самого села протекала довольно широкая река Кинель. Нам предстояло перейти эту реку. Обычно на этом месте стоял мост. Мост этот был очень низкий и каждый год, чтобы его не снесло ледоходом, на время паводок его разбирали и увозили. В воде оставались стоять только сваи. Во время отсутствия моста переправа осуществлялась паромом. После паводок мост снова собирали и все перевозки производились по мосту. В тот момент, когда мы шли, действовал паром и мы переправились через реку на пароме. Сразу после реки начинались дома и улицы села.
Село К-Черкассы являлось районным центром и раскинулось на довольно большой площади – в длину километра три и в ширину не менее километра. Все дома были в основном частными и представляли собой небольшие одноэтажные строения. В каждом доме были один или два сарая. Почти у каждого дома был сравнительно большой приусадебный участок на котором размещался огород. Садов в селе почти не было. Может быть потому что время было военное у домов почти не было цветов.
Мы прошли в центр села. Там располагался базар и ряд административных зданий – райком, райисполком, милиция, почта и другие учреждения. От центра села до дома, где жили наши родственники надо было идти еще километра полтора.
К вечеру мы подошли к этому дому. Дом был частный и в нем снимали квартиру, вернее комнату, тетя Лиза, ее сестра тетя Женя и дети тети Лизы – Хиля, Рива и Фима. Тетя Катя и Виля перед перед нашим приездом переехали жить в другой дом. До этого они жили здесь все вместе. Встретили нас и с радостью и со слезами. Горе у всех было очень большое. Но самая большая беда была у нас. Мы потеряли отца, не было никаких известий от Ефима, мы не знали жив ли он сейчас. Муж тети Лизы был на фронте. Хотя они с ним и переписывались, но все равно были в напряжении. В любой день с ним могло случиться самое страшное. Дядя Шеель их нашел через тетю Миры. У него был ее куйбышевский адрес. У тети Хины единственный сын Боря тоже был на фронте. С ним тоже переписывались. В общем во всех семьях было горе, у всех кто-то был на фронте. Вообще я не знаю ни одной знакомой еврейской семьи, у кого кто-либо не воевал на фронте. Это мог быть отец или муж, или брат, или сестра. Все мужчины-евреи возраста подлежащего мобилизации, которых я знал тогда и узнал позднее, в их семьях, все воевали. Большинство из них погибли. Они начинали воевать с первых же дней войны, потому что евреи в основном жили в Белоруссии, Украине, Прибалтике и в западных областях России, где мобилизация проводилась на следующий день после начала войны. Кроме того, немцы убивали попавших в плен солдат-евреев.
Вскоре к нам пришли Катя с Вилей. Она очень рада была встрече с мамой и с нами и очень огорчена смертью папы. Катя очень любила папу и маму. Она еще не забыла то время, когда она росла у папы и мамы как дочь. Мы, конечно, тоже очень рады были встрече. Ведь впервые, после начала войны мы встретились с близкими людьми, которые были не только нашими земляками, но и родными людьми. Целый вечер женщины никак не могли наговориться. Вспоминали прошлую довоенную жизнь, все пережитое за эти месяцы войны и обдумывали как жить дальше. Катя сказала, что мы будем жить вместе с ней. Со своей хозяйкой об этом она уже договорилась. Мы, дети, были тоже очень рады нашей встрече и что в дальнейшем мы будем вместе. У нас нашлись свои темы для разговоров. И я с Гришей и они Хиля, Рива, Виля повидали много нового. Особенно много чего было рассказать нам, о нашей поездке и жизни в Средней Азии. Разговаривали очень долго, обсуждали много проблем, и до ужина и после ужина.
Было уже очень поздно и мы остались ночевать у тети Лизы, вернее у ее хозяйки. Расположились прямо на полу.

2. Мы живем с Катей на частной квартире

На следующее утро мы опять взяли свои пожитки и пошли в тот дом, где нам предстояло жить. Располагался тот дом на противоположном конце села. Идти до него было далековато, километра два. Дом, куда мы пришли, был деревянный, пятистенный, такой же как большинство рядом стоящих домов. В большей половине дома расположилась семья хозяйки, в меньшей половине, которая представляла собой одну комнату располагалась Катя с Вилей и вот сейчас присоединилась к ним наша семья. У хозяйки было трое детей и муж. Муж, очевидно, был больной и на фронт его не взяли. При доме был огород, который являлся очень большим подспорьем для семьи хозяйки. Но жили они не очень богато.
Хозяин и хозяйка относились к нам неплохо. Вообще, нужно сказать, что в К-Черкассы приехали, наверно семей 250-300 эвакуированных. И все они были размещены на частных квартирах. Местные жители, мне кажется без особого нажима властей, потеснились и разместили всех эвакуированных в своих домах. Они понимали, что идет страшная война и люди, изгнанные немцами из своих мест, попали в большую беду. Я думаю, что случись что-либо подобное в наше время, люди настолько очерствели, настолько каждый замкнулся в своей квартире, что ни за что не пустили к себе на совместное жительство людей попавших в беду.
Тетя Лиза и Катя жили в К-Черкассах уже девять месяцев. Более или менее стали обживаться, приспосабливаться к жизни без своего родного очага. Тетя Лиза устроилась неплохо. Работала она буфетчицей в столовой. Во время войны эта работа имела весьма ощутимые преимущества. Катя работала на валяльно-войлочной фабрике не то бригадиром, не то мастером. Фабрика была расположена почти в центре села в 2х этажном здании и в нескольких подсобных помещениях. На фабрике в основном делали валенки. Почти вся продукция шла на фронт. Условия работы на фабрике были очень тяжелые, работали по 10-12 часов. В помещении фабрики было душно, воздух густо насыщен нездоровыми испарениями от различных ванн и запылен мелкими ворсинками шерсти. Окна забиты этой же пылью и свет дневной через них проникал очень слабо.

3. Работа мамы и Риты на валяльно-войлочной фабрике

Несмотря на все это было принято решение, что на этой фабрике устроятся работать Рита и мама. Другого выбора не было. Мама до конца войны проработала на это й фабрике и это, конечно, очень сильно подорвало ее здоровье. Но на фабрике давали рабочие карточки на продукты и хлеб и это было решающим фактором. Устраиваться работать надо было немедленно и через 2 или 3 дня после приезда мама и Рита уже работали на фабрике. Про меня мама решила, что я буду учиться. Зиля, Рива и Виля тоже как и я пропустили год учебы в школе.
Жизнь наша стала постепенно входить в стабильное русло. Здесь, в К-Черкассах мы еще больше почувствовали жестокое дыхание войны. С продуктами здесь было очень неважно. В полном объеме действовала карточная система. Продукты, включая, конечно, хлеб, можно было купить только по карточкам или на рынке. Но цены на рынке были баснословно высоки. На месячную зарплату можно было купить не больше 2х буханок хлеба. То что давали по карточкам явно не хватало. Причем на карточки более или менее регулярно выдавали только хлеб. Все же остальные продукты выдавались, точнее продавались с большим опозданием или совсем не выдавались. Очень часто вместо продуктов, предусмотренных по карточке, выдавалась какая-либо их замена. Мясо выдавали очень редко, а если выдавали, то вместо мяса выдавали яичный порошок или лярд ( американский жир). Но и это считалось неплохо. Ясно, что Катя сама сидящая на карточках, в этих условиях не могла нас и пару дней содержать. Поэтому мама и Рита вынужденны были немедленно устроиться на работу, чтобы получать продуктовые и хлебные карточки. На валяльно-войлочной фабрике им полагалась рабочая карточка на 600 граммов хлеба. На меня и на Гришу выдавали по детской карточке по 300 граммов хлеба. Конечно надо было и мне устраиваться на работу и получать рабочий паек.

4. Решение о моем поступлении в сельскохозяйственный техникум

Я к этому очень стремился. Но тут мама настойчиво воспротивилась.Она заявила, что папино желание было, чтобы я обязательно продолжил учиться, и она это желание во что бы то ни стало выполнит. Никакие уговоры о том, что я пойду учиться через год не помогали. Она настаивала на своем. Хватит –говорила она – год учебы уже пропущен и больше я этого не допущу. Такие споры продолжались у нас много дней, пока не нашлось компромиссного варианта. Дело в том, что в Кинель-Черкассах было единственное среднее специальное учебное заведение – сельскохозяйственный техникум. Преимущество учебы в этом техникуме было в том, что там тоже выдавали продуктовые и хлебные карточки и платили стипендию. Правда продуктов на эту карточку давали меньше чем на рабочую, но все-таки больше чем на детскую. Например, хлеба там давали 450 граммов на день, а на детскую только 300 граммов. Ну и окончательно убедило маму, что после окончания техникума у меня будет среднее образование и я смогу поступить в любой институт. В общем, пришли к согласию, что я поступаю в сельскохозяйственный техникум.

5. Заготовка дров и другие работы

Пока же до поступления в техникум я занимался всякими подвернувшимися работами: вскапывал и копал огороды, в том числе и огород у хозяйки, пилил и колол дрова, заготавливал дрова для дома. Заготавливали мы дрова на пару с сыном хозяйки. Был он примерно того же возраста, что и я. Перевозили мы дрова на большой 2х колесной тележке. Уходили в ближайший лес в километрах 4-6 от села. Брали с собой топор, веревки. В лесу мы подбирали сухие стволы, ветки, сучья, рубили сухостой и кусты. Нагружали тележку, увязывали хворост веревкой и везли домой. Там разгружали, складывали отдельно попадавшиеся стволы и отдельно хворост, который затем рубили на короткие куски. Обычно мы успевали сделать один рейс в день, иногда даже два. Работа эта мне нравилась. Нравилось быть в лесу на свежем воздухе, нравилась и сама рубка и, конечно, нравилось то, что мы почти каждый раз купались в лесном озере. Мы знали, что на эту рубку, которую мы делали, нужно специальное разрешение, что мы делаем это незаконно, старались ехать в глухие места, подальше от дорог. Много раз все сходило нормально.
Хозяйка была очень довольна, заготовили мы уже приличное количество дров. Однажды, когда мы с груженной тележкой въезжали на окраину села, нам перегородил дорогу какой-то здоровенный мужик. Это оказался лесник. Он осмотрел наш груз и кроме сухостоя обнаружил там несколько сырых свежесрубленных веток. Отругал он нас как следует и пригрозил, что сейчас составит акт и нас будут судить,и в лучшем случае на нас наложат большой штраф. Время было военное и в его словах была большая доля правды. Он вполне мог это сделать. Но делать он так не стал.Очевидно, он решил поступить с выгодой для себя. Отобрал у нас топор и пошел с ним к себе домой. А топор в то время был очень большая ценность. Сколько мы не просили, даже плакали, ничего не помогло. Он пригрозил еще набить нам морду, если мы от него не отстанем и пошел своей дорогой. Мы издали продолжали идти за ним. Телега наша осталась на дороге. Мы понимали, что возвращаться нам домой без топора никак нельзя. Лесник вошел к себе домой, а мы остались стоять около его дома. Прошло какое-то время и мы решили, будь, что будет, но зайдем к нему в дом и попытаемся выпросить топор.
Вошли в сени и сразу увидели, что там стоит наш топор. Дальше мы не пошли, я схватил топор и мы бросились бежать к тележке. Подбежали к тележке, схватили ее и бегом стали уходить от лесника. Лесник в это время вышел из дому, увидел нас бегущих с тележкой и бросился за нами. Догнать нас лесник не сумел или может быть не хотел гнаться за нами по всему селу, но мы от него сумели уйти. Бежали мы не оглядываясь километра два, пока не добежали до нашего дома. Прибежали мокрые, задыхающиеся. Сразу, когда нас увидела хозяйка, мы даже толком сказать ей ничего не могли, вид у нас был очень испуганный. Хорошо, что мама в это время была на работе и ничего этого не видела. Хозяйка нас успокоила, немного накормила нас. Что она, кстати, всегда делала, когда мы привозили дрова. Это была своего рода плата за дрова. Больше мы в лес за дровами с тележкой не ходили.
Работал я не только у хозяйки, но часто подрабатывал у соседей и других жителей села. Работали мы иногда вместе с Гришей, хотя ему в это время исполнилось всего 9 лет. Пилить он мне помогал, а вот колоть он еще не мог, да и опасно это было для него. Помню случай, когда мы нанялись распилить и расколоть кубометров 5 дров. Дрова были длиной два метра. Надо было распилить их на полуметровые чурки, расколоть их на поленья и аккуратно сложить.
Работали мы три дня и за работу получили буханку хлеба и полведра картошки плюс к этому в те дни, что мы работали, нас еще один раз в день кормили мясным обедом. Мы тогда считали, что очень хорошо заработали и были страшно довольны. Мама вначале ничего не знала, весь день она бывала на работе. Когда же мы закончили работу и принесли заработанное домой, она заплакала, отругала меня и запретила брать Гришу на такую работу. Но жизнь нас вынуждала и дальше находить работу, но Гришу я брал с собой на более легкую работу – полоть огороды.
Подали мы с Хилей документы – наши табели о окончании 7 классов – в техникум. Там нам сказали, что по всей вероятности нас примут в техникум и в ближайшие дни вызовут и сообщат о зачислении.
Наступило лето, жизнь у нас вошла в более спокойное русло. Мама и Рита работали на фабрике, доставалось им там тяжело. С питанием у нас было очень неважно. Та норма хлеба на нашу семью в 1 кг 800 граммов на день и к тому же больше ничего, нам явно не хватало. То что я подрабатывал, было нерегулярно и сравнительно немного.
Был еще неплохой выход из этого положения – переехать работать в колхоз. Километрах в 15 от села находился еврейский колхоз под названием “Найден лебен”. Этот колхоз был организован еще до войны. В тридцатые годы сюда приехало несколько еврейских семей и организовали колхоз. Хотя евреи не занимались земледелием в царское время, им это запрещали, но они сумели так организовать работу, что колхоз стал лучшим не только в районе, но во всей области.
Во время войны он оставался одним из лучших и туда влился еще ряд семейств эвакуированных евреев. Председатель колхоза был очень грамотным специалистом и организатором. Еще до войны он за свою работу получил орден Ленина, а до войны это было исключительно редко. Он сумел давать на фронт значительно больше продуктов чем соседние колхозы. Но мало того, он сумел создать приличную жизнь своим колхозникам. И вот в этот колхоз нас агитировали и мы очень хотели переехать. Но мы – это я и Рита. Мама же опять сказала категорическое нет. Причина была все та же – я должен учиться. Уехать всем в колхоз, а мне остаться в селе и учиться, она тоже не захотела. И мы остались жить в К-Черкассах.
Тетя Лиза и Катя уезжать в колхоз не собирались. Иногда мы с Гришей, когда очень хотелось есть, ходили к тете Лизе и встречались там с Хилей, Ривой. Жили они намного лучше нас и когда мы у них бывали, то тетя Лиза нас всегда чем-то подкармливала, за что, конечно, мы ей были очень благодарны. Изредка мы с Гришей ходили купаться на реку Кинель. Там я научил его плавать. Причем учил его довольно рискованно. Он еще только научился держаться на воде, а я с ним уже переплывал реку Кинель, ширина которой была 40-50 метров. Проплывал он метра два-три и я подкладывал под грудь ему руку, чтобы он мог несколько секунд отдохнуть, а затем плыли дальше, пока не достигали противоположного берега. Но чаще я был целыми днями занят: то полол огород, то ездил за дровами, то распиливал и колол дрова, то занимался расчисткой и уборкой сараев. Гриша в это время оставался один.

6. Драка из-за хлеба

Однажды он пошел в магазин выкупать по карточкам хлеб. За хлебом и я и он любили ходить, потому что если там давали маленький довесок, то его можно было по дороге съесть. Можно было также очень аккуратно, чтобы не было заметно, отщипывать с края крошки хлеба. В тот раз Гриша возвращался из магазина с хлебом. По дороге на него напал подросток, примерно моего возраста, и пытался отнять у него хлеб. Грша, хотя ему было только 9 лет, очень хорошо понимал, что значит для нас хлеб и всеми своими силенками сопротивлялся этому подонку, которому было лет 15. неизвестно, чем бы закончилась эта борьба, если бы не вмешались прохожие и их разняли.
Гриша пришел домой с испачканным в земле хлебом, с подбитым глазом и порванной рубашкой. В это время я работал во дворе у хозяйки. Увидев, в каком состоянии пришел Гриша, и узнав от него, как это случилось, я тут же бросился бить этого негодяя. Я его знал раннее и очень ненавидел его. Жил он не очень далеко от нас на той же улице, где и мы жили. Дом, в котором он жил, выделялся своей добротностью – высокие и широкие окна, высокое крыльцо, резные наличники. В общем чувствовалось, что живут в этом доме не бедно. Потом я узнал, что отец его был каким-то высоким районным начальником, то ли председателем райсовета, то ли райисполкома. Когда я один или с Гришей проходил мимо этого дома, он издали, из подворотни кричал нам “еврей”, “жид”, “Абрам” и бросал нам в след другие антисемитские выкрики. Подходить к нам близко он боялся. Когда я бросался к нему, он моментально исчезал за калиткой. Так что у меня давно на него чесались руки.
Подбежал я к его дому, но около дома его не оказалось. Спрятался за палисадником и остался его подсторожить. Через какое-то время он вышел из дому, огляделся по сторонам и ничего не заметив, он отошел от дома. Очевидно, он чувствовал, что просто так я ему не прощу избиение брата. Как только он подальше отошел от дома, я бросился ему наперерез, чтобы не дать ему убежать назад к себе во двор.
Был он полнее и, наверное, сильнее меня, но увидев меня, он все равно очень испугался и бросился бежать по улице, так как дорогу домой я ему отрезал. Бежал он плохо и я его быстро догнал. Драться я умел неплохо, к тому же очень сильно кипела злость и обида. Я видел в этом подростке не просто низкого подонка, который без всякой причины напал на малыша, но и почти законченного фашиста.
Я набросился на него, свалил с ног и бил без всякой жалости до тех пор пока меня не оторвали проходившие мимо женщины. Женщины стали меня ругать. Но я им сказал, что он хотел отобрать последний хлеб у моего братишки, и они, зная, что в этом доме живут сытно, перестали меня ругать.
Женщины окружили лежащего подростка и я в это время незаметно смотался домой. Хозяйка спросила меня, где я был, потому что вид у меня тоже был помятый и взбудораженный. Я ей ответил, что проучил мальчишку, который отбирал хлеб у Гриши. Этим ответом она удовлетворилась и больше ни о чем меня не расспрашивала.
Примерно, через час-полтора к нашему дому подошли милиционер с матерью этого парня, которого я избил. Хозяйка сразу сообразила в чем дело и сказала мне, чтобы я спрятался в сарае.
Пока милиционер входил в дом, я через окно выпрыгнул во двор и сначала спрятался в сарае, а затем огородами ушел на край села. Не знаю, чем закончился разговор хозяйки с милиционером и женщиной. Часа через два я вернулся домой, их уже не было. Хозяйка сказала, что они грозились подать на меня в суд, так как я очень избил того подростка.
Милиционер пообещал еще зайти и забрать меня в милицию. Вечером пришла с работы мама и про все эти события узнала. Она не переодеваясь, сразу же пошла в то учреждение, где работал председателем отец этого парня. Там она ворвалась в кабинет, обрушилась на председателя и высказала ему все наболевшее на душе, как его здоровый сын избил малыша и хотел отнять у него последний хлеб. Упрекнула его и в том, что вот он здоровый бугай торчит здесь в тылу, а ее сын 18й летний мальчишка с первого дня войны воюет с немцами. Упрекнула его и в том, что он воспитывает своего сына в духе антисемитизма и фашизма. Как мама потом рассказывала, все это она ему высказала в присутствии нескольких человек в его кабинете. Не знаю, что подействовало на председателя, но он сказал маме, что никто меня не тронет, пусть спокойно идет домой, а сыном он займется. Больше этого не повторится.
Могло быть, конечно, и совсем иначе. В то время он мог просто выгнать маму с кабинета, потому что какая-то беженка для него ничего не значила. И если бы он так поступил, никто бы ничего с него не спросил, никакой управы на него мама не нашла бы. Возможно, что он был более или менее порядочный человек. Кончилась для нас все благополучно. Меня никто не тронул. Правда, досталось мне от мамы, самое тяжелое было выслушивать ее упреки и видеть как она плачет.
В дальнейшем никаких выкриков ни я, ни Гриша от этого председательского сынка не слышали. Увидев меня, он старался быстрее куда-нибудь скрыться.

7. Работа в колхозе

В конце мая или начале июля мы с Хилей поступили в техникум. Нас зачислили на 1й курс Кинель-Черкасского сельскохозяйственного техникума. Недели через две после зачисления нас вызвали и послали на сельскохозяйственные работы в подшефный колхоз. Считалось, что там будем проходить производственную практику. Подшефный колхоз был расположен километрах в 20-25 от К-Черкасс. Поехало нас человек 15 первокурсников. В колхозе, куда мы приехали, уже работало человек 15 студентов второго и третьего курсов. Поселили нас в большом деревянном доме почти на берегу довольно большого пруда. В доме были сооружены сплошные нары, на которых мы все спали. Готовили нам две девушки-старшекурсники. Продукты выдавали нам из кладовой колхоза. Кроме того, девушки не брезговали нам готовить пищу из продуктов, которые студенты доставали не совсем легальным путем.
Таким путем доставали картошку, пшеницу, из которой готовили очень вкусную и сытную кашу. Иногда в котел попадали даже утки из пруда под видом диких уток. Правда, из-за этого частенько бывали стычки с деревенскими жителями и правлением колхоза. Но все обходилось более менее нормально.
Несмотря на эти “добавки”, все-таки все время хотелось кушать. Работа была физически тяжелая, а молодые, растущие организмы требовали пищу. Хотя нам и не хватало питания, но оно было здесь значительно лучше чем в К-Черкассах.
Жили мы здесь дружно. Нас, младших студентов, старшие не притесняли. Я был единственным еврейским парнем, но никакой особой дискриминации к себе не ощущал. Единственно меня стали называть там ни Эник, как меня звали в детстве, и не Генрихом как я был записан в метрике, а Геной, Геннадием. В дальнейшем, когда я учился в техникуме, затем в институте, и на работе в Воронеже меня звали Геннадием.
Работали мы здесь каждый день без выходных. Занимались самой разнообразной работой на сенокосе, на току, на различных перевозках. Здесь я научился косить, запрягать и распрягать лошадь, даже молотить цепами и другим сельскохозяйственным работам. В основном работали дружно с песнями, с шутками, с беззлобным подтруниванием. Конечно, трудностей здесь тоже было немало, очень уставали, бывали дни, что недоедали. Но в целом время, проведенное в колхозе, вспоминается больше с хорошей стороны.
Раз в две-три недели я приезжал на один день в К-Черкассы. По возможности старался что-нибудь привезти с собой – немного пшеницы или картошки. С питанием у мамы, Риты и Гриши было неважно. От Ефима по-прежнему не было вестей. Мама очень переживала и часто плакала. Вначале очень переживала и за меня. Правда, когда я рассказал, конечно, немного преувеличивая, как мне хорошо в колхозе, она немного успокоилась. Но все-таки ей было обидно, почему я поехал, а Хиля остался.
Пробыл я в колхозе все лето и часть осени, только в конце сентября мы вернулись в К-Черкассы. За работу в колхозе нам выдали немного продуктов. Привез я их домой – немного картошки и с полпуда зерна. Это было очень весомым подспорьем в нашем питании.


Война-1
Война-2
Война-3
Война-4
Война-5
Война-6
Война-7
Война-8
Tags: война, еврейская тематика, история, люди, мемуары отца
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments